«Ужель та самая Татьяна?..»

Литературная гостиная
№44 (497)

Недавно в Москве и в Израиле вышли книги моих воспоминаний. Они включены и в Собрания сочинений... Мне было очень приятно, что многие – очень многие! – читатели в своих письмах и на литературных встречах выделяли главу, названную пушкинской строкой и посвященную жене моей Татьяне, как самую взволновавшую.
Роль Татьяны в моей судьбе и в жизни моих незабвенных родителей поистине бесценна. Вот почему я рад опубликовать упомянутую главу на страницах уважаемой мною газеты «Русский базар», автором которой я стал с искренним удовольствием.

Это единственная глава моих воспоминаний, жанр которой не определен. Написать «Из блокнота» не могу, потому что вернее было бы написать: «Из души». Обозначить жанр словами «С голоса»? Надо было бы уточнить: «С голоса сердца».
Некоторые главы моей книги воспоминаний «Перелистывая годы» сопровождены подзаголовком «Тоже из жизни». Но в данном случае и это не подойдет. Потому что не просто «из жизни», а из самых значительных и прекрасных ее лет. Эти годы я не «перелистываю», а погружаюсь в каждую их строку. В воспоминаниях моих Татьяна не может быть среди иных, я не могу писать о ней в том же жанровом стиле, в той же форме, как о других и о другом. Войдя в жизнь мою, она преобразила весь ее внешний и внутренний облик, а войдя в книгу об этой жизни, изменила форму и стиль: жена никогда не была для меня ни обычностью, ни чьим-то повторением. И останется таинственной и счастливой неповторимостью до последнего моего мига...
«Счастливой» - сказал я. И не оговорился. Хоть классик, в какой уж раз вспомню, утверждал: «На свете счастья нет...» В этом единственном (для меня!) случае позволю себе дерзость оспорить гения: счастье на свете все-таки есть. Или, напротив, моя ситуация лишь исключение, которое подтверждает «правило». Счастье не пригрезилось мне, а и по сию пору посещает меня наяву. П о с е щ а е т...Поскольку постоянно пребывать в объятиях счастья нельзя, невозможно, - оно перестанет быть потрясением. Счастье не может быть окрашено в будничные тона. Его цвет трудно определить, он не имеет названия. Так, может быть, написать в подзаголовке «Признание в любви»? Но это и признание в любви, и признание в благодарности. И преклонение...Нет, не найти жанра. Пусть остается только – «Ужель та самая Татьяна?» Тут уж сомнений нет: та, та...Та самая!
«Любимый! Я верю, что ты еще много доброго скажешь людям...Твоя Таня». Для писателя «сказать» - значит, сделать. В этих строках Таниного письма все самое для меня бесценное: и «любимый», и «верю», и «твоя»...Эти слова (или высшие для меня дарения!) вот уже почти тридцать лет, не покидая меня, не разлучают и с томительным, тревожным стремлением соответствовать тому, что жена от меня ждет, что хочет во мне видеть. Это – главный двигатель и внутреннего одухотворения (да простится громкое слово!), а может, и «внутреннего сгорания». Но сгорая и возрождаясь «для слез, для жизни, для любви», только и смеет существовать писатель.
Моря, океаны...Они неотделимы от моего душевного состояния не потому, что необъятны, безбрежны, а и потому, что загадочно определяют «место действия» моего счастья (тут уж да извинятся мне слова приземленные, но океаны и моря не просто соприкасаются с землей, но вечно прибиваются к ней и ее омывают).
Черное море, которое всегда было для меня светлым...Атлантический океан и Тихий...Средиземное море, Красное, Мертвое (хотя и живое, целительное)...Они стали свидетелями самых незабываемых в моей жизни событий.
Вот мы с Таней – на берегу моря Черного...За нами – гостиница с чересчур роскошным, но и символичным именем «Жемчужина» (она стала для нас и написанных там повестей, новелл, пьес моих в самом деле жемчужно драгоценной). Гостиница та возникала, подымалась, достигала своего четырнадцатого этажа, как говорится, у нас на глазах. Частая обитель наша потом и была на том, четырнадцатом, где оживали, разворачивались застолья, веселья...И еще таилось, тоже оживало, звучало то самое заветное, что слышали, ощущали мы двое и что останется только нашим.
А на берегу мы с Таней трудились. «Что люди? Что их жизнь и труд? Они прошли, они пройдут...» Тот наш труд – и ему вряд ли суждено бессмертие! – все же, если для меня и пройдет, уйдет, так только вместе со мной.
А при моей жизни душа и вся суть моя не бросят его, не покинут...Не предадут. И забвению – тоже.
Таня вязала (как все, за что она берется, делала и это художественно, с безупречным вкусом), а я сочинял...И каждый абзац, и каждую строку читал Тане. И почти каждый абзац ей поначалу не нравился. А я, поскольку мечтал (болезненно мечтал!) ей во всем нравиться, каждую строчку переписывал, переделывал, переиначивал. И снова читал, стараясь актерскими ужимками улучшить свой текст. «Читай нормально!» - прерывала Таня, которую сбить с толку нельзя ни в чем. Я снова правил и снова читал, но «нормально»...Позже – гораздо позже! – я осознавал, что это необходимо было не только моей страсти, но и моим повестям, новеллам и пьесам...Так было не только возле Черного моря, но и на берегах Волги, и под ласковое шептание или под гневный, бушующий говор других морей-океанов. Вновь напомню себе самому: двадцать одна моя повесть была напечатана в «Юности», с ее тиражом, перешагнувшим за три миллиона, десять пьес шли по всей стране (более чем в двухстах театрах), рассказы, повести публиковались и в других «толстых» и «тонких» журналах, газетах. А двести книг на разных языках? Я не даю оценку своим вещам (ни в коем случае!), а как бы подвожу итог: почти все это было написано на тех морских и речных берегах. И рядом неизменно была Татьяна...И ни одна глава, ни один абзац, ни одна сцена не миновали ее эстетического фильтра, который был и остается поныне жестко взыскательным, справедливо придирчивым, а потому –и беспредельно добрым ко мне. К тому, во имя чего я живу...Впрочем, каждое мое дело неизменно было и делом Татьяны. Все лучшее, что я написал (если, разумеется, есть такое!), обязано и ее советам, и ее, не устану твердить, заботливой бескомпромиссности.
«Если моя жена все умеет, зачем и мне уметь то же самое?» -так, похоже, иногда рассуждаю я. И, в результате, не научился владеть не только современным компьютером, но и допотопной пишущей машинкой. Тем более что Константин Георгиевич Паустовский мне внушал: «Писатель не должен печатать – он обязан писать. Пером...Лучше всего гусиным! Но так как гусиных перьев, увы, уже нет, то хотя бы пером металлическим. Возникает естественное «сопротивление материала». Как бы сказать, бумажный «сопромат»: фразы медленнее рождаются, а голова их лучше обдумывает».
Одним словом, я пишу шариковой ручкой, чутко вслушиваясь при этом в мудрые советы и коррективы жены. Затем я диктую, а Таня печатает на компьютере. Она, конечно, умеет...Но вдруг останавливается:
- Этого я печатать не буду.
- Почему?
- Потому что это никуда не годится. К тому же, в сюжете выпирает бессмыслица.
- Но ведь раньше...ты одобряла?
- Что поделаешь, не доглядела. А теперь вижу и слышу, что получилась несуразица. И печатать не буду...пока ты от нее не избавишься.
Я усердно избавляюсь.
- Кстати, еще...Такая фраза у тебя была уже.
- Где?
Таня помнит все, что я сотворил, гораздо точней, чем я сам. Она напоминает забывчивому автору, из какой повести тот повтор.
Спасибо, жена, за твою непримиримость! И за твои умения...Представляешь, что было бы, если б я умел печатать сам!
Сколько достойнейших и редчайших кровей перемешалось в Татьяне: и русская дворянская кровь древнего рода Елчаниновых (польские шляхтичи пришли на службу ко двору Василия Темного), и еврейская кровь немецкого банкирского дома Фейнбергов, который подарил русской земле талант отца Таниного, растоптанный сталинским режимом...Такие гены не могли не создать Таню л и ч н о с т ь ю. И вот подхожу к самому главному, что хотел сказать в этой главе...Ни разу в жизни не довелось мне встречать такого единения женской обворожительности (к сожалению, это замечаю не я один!) и какой-то почти всеохватывающей одаренности. Это и определяет ту личность, что являет собою моя жена. И самые дорогие, близкие мне героини моих рассказов, повестей, пьес и фильмов как бы вобрали в себя ее достоинства. «Почему у вас женщины столь часто лучше мужчин?» - спрашивают читатели. – Взять, к примеру, «Безумную Евдокию», или трилогию «В тылу как в тылу», или повести про Алика Деткина, или «Позднего ребенка», «Действующих лиц и исполнителей», «Чехарду», романы «Сага о Певзнерах» и «Смертный грех», или новеллы московского и тель-авивского циклов...Женщины почти везде лучше!»
- Не везде, конечно. Но если их прообраз – Татьяна или если в женщинах хотя бы проглядываются ее черты, то, безусловно, лучше!
Уже улавливаю за спиной и другое! «В своих воспоминаниях вы ни о ком не пишете с такой восторженностью, как о жене. Ни об ученых, ни о поэтах...Это что, по родственным соображениям?»
Соображений, уверяю, никаких нет...Татьяну я в книге о своей жизни выделяю потому, что она и есть моя ж и з н ь. Но при этом – ни единого преувеличения...Поверьте мне: ни единого! Я обязан был сказать все по совести.
Однако думать, что быть женой – единственное Танино предназначение или словно бы единственная ее «профессия», значит несправедливо заблуждаться. Когда бы я ни бывал в тех местах – не хочу сказать «учреждениях», - где работала Таня, о ней помнили все: от уборщиц и гардеробщиков до видных «персон». Кстати, среди тех «персон» немало людей заслуженно известных, интеллигентных не по «принадлежности», а по сути: люди науки, издатели, деятели всех видов искусства – литературы, музыки, живописи, театра, кинематографа...Говоря о Тане, все как-то взбадривались, точно даже воспоминания о ней дарили людям энергию. Прежде всего – энергию доброты...и чего-то еще. Честно говоря, мне казалось, что все в нее были хоть немножко да влюблены...Даже женщины, кроме тех, которые пытаются приписать неуспехи своей личной жизни чьему-то чужому успеху. Таня за успехом никогда не гналась – он сам преследовал ее. Разве она была в том повинна?
Деятельность жены нигде не оставалась бесследной: в издательстве «Мир» («Иностранная литература»), где она была редактором, как о чуде, рассказывали о том, что в «ее книгах» по ее настоянию авторами оттачивалась каждая фраза (ну, это я по себе знаю). Поскольку книги были научными, она, разумеется, требовала от переводчиков не художественности, а почтения к русскому языку. В Союзе обществ дружбы и культурных связей с зарубежными странами, где Таня была ответственным секретарем Ассоциации деятелей литературы и искусства для детей, она сумела распахнуть перед бывшим Советским Союзом двери во все международные организации, занимавшиеся проблемами эстетического воспитания юных, так сказать, на самом высоком (всемирном!) уровне. Это, как и очень, очень многое другое, она свершила не ради тоталитарного режима, а во имя детей, которые всюду дети...
В Союзе писателей СССР Татьяна семнадцать лет фактически возглавляла Совет по детской и юношеской литературе (председателем был мэтр первой величины, а потому был главою как бы почетным). И там все, что рождала ее азартная инициатива, было не службою, а служением. Ничего формального – все тоже во имя детства, отрочества, юности и тех, кто талантливо посвящает им свою жизнь. «Скажи, как ты относишься к детям, и я скажу, кто ты...» Перефразировав так известную русскую поговорку, я мысленно даю оценку Таниной неуемности. Ведь не всякая же неуемность достойна восхищения...Она – «Ветеран труда», Заслуженный работник культуры России и Грузии. Да, никто и нигде не забыл Таню. Потому что, если встретил, увидел, - забыть не удастся. Если даже захочешь... это все тридцать с лишним лет преподносило мне гордость. Но одновременно и непокой...Что скрывать!
«Если ты когда-нибудь разойдешься с Таней, я останусь не с тобою, а с ней...» - как-то сказала мне мама. Конечно, она – незабвенная моя мама! – никогда бы не рассталась со мной, но и с Таней бы ни за что не рассталась. А слова те произнесла потому, что умнейшим своим сердцем понимала: не встречу я более на свете такую личность. И хотела, чтобы я об этом не смел забывать. Тревожилась мама напрасно: если бы даже непредсказуемая судьба вдруг и расшвыряла нас с Таней в разные стороны, я бы все равно жил и творил (опять громкое слово!) во имя нее. И под ее – пусть незримым – оком. Взгляд и заботливейшую взыскательность которого я не ощущать уже не смогу.
«Чувство прекрасного»...Это словосочетание до того замусолено, что, произнося его, как-то невольно стыдишься. Но нет плохих слов (если они из нормального лексикона!) И если люди иные слова девальвировали, то это вина людей, а не слов. «Любовь». Это слово менее бесценным не стало для каждого, кто способен любовь испытать, хоть его, это слово, запроизносили посредственные стихотворцы, пытающиеся прикрыть им, как привлекательной вывеской, свою посредственность. И перезапели безголосые и бездушные эстрадные пошляки...
«Чувство прекрасного» - это понятие возвращает себе свое возвышенное значение, когда я отношу его к вкусу жены своей, ни разу, кажется, не изменившему себе – высокочеловечному, хоть и изысканному. Наши семейные коллекции хохломы и других произведений народных умельцев – это и ее творения, на которые (не просто «собранные», а как бы изобретательно, с безупречной органичностью друг с другом соединенные!) чем больше взираешь, тем сильнее тянет взирать. И душа расправляется, и повседневная суета бессильно сторонится, отступает, и нежность, добросердечие завладевают тобою...Татьяна и чайник-то на плиту так поставит, что это затормозит взор, потому что будет изящно. И уж тем паче так подберет букет, будто букетов до того вообще не было. И так именно расставит книги и так осенит картинами не стены только, а все окружающее пространство, а, прежде всего, - разум и душу...Но об этом повествовать трудно – это надо увидеть, чтобы оценить и понять.
Ни разу, кажется, ей не изменил вкус. Разве что когда выходила за меня замуж?
Преодоление боли и даже мук – физических и душевных – это не только мужество, но и особое героическое искусство, которым Таня владеет в совершенстве. В пятилетнем возрасте – «дочь врага» и не какого-нибудь, а «врага народа». А еще до того, прямо с рождения - дочь дворянки из гордого и отвергнутого властью племени «лишенцев, лишенных всего: имущества, прав на высшее образование, на обретение малейшего успеха в жизни, прав на защиту прав...Ребенок, вынесший увертюру, канонадную прелюдию к ленинградской блокаде и первые ее кошмары, а после – эвакуацию в железнодорожном составе, ставшем мишенью для фашистских асов детоубийства. А затем- детский дом, где и полевая трава становилась одним из ежедневных блюд. А еще позже – после возвращения в родной Питер – «переселение» первым секретарем райкома ВКП(б) дворянской семьи, да еще побратавшейся с «изменниками родины» (дедушка, отец и дядя Тани), - из давней фамильной квартиры в подвал, затоплявшийся не только разливами Невы, но и ливневыми потоками. А еще позднее – туберкулез из-за подвального климата и куда более тяжкие человеческие недуги из-за климата политического. Таня все вынесла, преодолела, не унижая себя прошениями, жалкостью внешнего вида и внутренней неполноценности – с достоинством победительницы извращений режима, напастей судьбы, нездоровья...и, безусловно, победительницы сильного пола, который в общении с ней повелительную силу терял и становился обреченно зависимым. Что в полной мере относится и ко мне...
Добавлю: Татьяна не только победительница собственных тягот, но и самоотверженная целительница чужих бед. Она умеет страдать страданием других или ликовать по поводу чужих ликований (качество особенно редкое!). Вот почему она, как нравственный магнит, притягивает людей.
«При счастье все дружатся с нами, при горе – нету тех друзей». - Эти слова Беранже чаще всего, увы, совпадают с реальностью. Но с реальностью Таниного характера – никогда. Именно «при горе» она неудержимей всего устремляется и устремлялась к страждущим. А уж ко мне и моим родителям...
Правда, я неустанно отвечал тем же ей и ее прекрасной маме-дворянке. Это – не бахвальство, а необходимая для воспоминаний дань истине. Умолчание же было бы в этом случае не данью скромности, а искажением правды. Детей Таниных от первого брака воспринимал, как детей с в о и х. Быть может, более всего сил (именно сил!) отдал я, как и Таня, сыну Диме. Он окончил Высшее военное училище, Академию. Стал морским офицером. Живет своей жизнью. И дай Бог ему счастья...А дочерью Аленой горжусь!


Комментарии (Всего: 1)

Too many compliments too litlte space, thanks!

Редактировать комментарий

Ваше имя: Тема: Комментарий: *