По следам “убийства в библиотеке”

Память
№49 (1024)
Про Эльдара Рязанова и предложения по “единому учебнику истории”
 
Елена ЯРОВА
 
Умер Эльдар Рязанов — режиссёр, чьи фильмы стали своего рода кинематографической энциклопедией позднесоветского и раннего постсоветского периодов отечественной истории. Но я хотела бы рассказать не про кино.
Помнится, когда я училась в школе, у нас дома была книга. Авторы — Эмиль Брагинский и Эльдар Рязанов. В состав книги входили три повести — “Берегись автомобиля”, “Зигзаг удачи” и “Убийство в библиотеке”.
 
Если история Юрия Деточкина известна всем и давно уже разобрана на афоризмы, “Зигзаг удачи” менее популярен, но тоже достаточно хорошо известен нашим телезрителям, то третья повесть экранизирована не была и поэтому мало кому известна.
 
А ведь в связи с постоянными разговорами о введении “единого учебника истории”, да и литературы тоже повесть эта, написанная ещё полвека назад в жанре своеобразной пародии на мистический детектив, приобретает особую актуальность.
 
Действие повести начинается с того, что главному герою — следователю Ячменёву звонят — неизвестные и, назвавшись привидениями, сообщают, что они убили академика Академии школьных наук Зубарева. Академик был убит в зале библиотеки академии, где на стенах находятся копия картины И. Репина “Иван Грозный и его сын Иван”, портрет Екатерины II работы неизвестного художника и гравюра, изображающая Евгения Онегина на набережной Невы.
 
Ячменёв допрашивает сотрудников библиотеки и коллег убитого, а тем временем в библиотеке происходят таинственные события — сами по себе двигаются картины на стенах, кто-то разбивает вазу, два раза подряд рвёт рукопись убитого академика и, наконец, запирает в книжном шкафу одного из помощников Ячменёва, а самого его связали и затолкали за картину с Иваном Грозным...
 
Следователь понимает, что никто из коллег Зубарева его не убивал, хотя у каждого из них есть мотив.
Потому что академика убили представители потустороннего мира — те самые, которым он посвящал свои учёные труды — Иван Грозный, Онегин и Екатерина. Они сошли с картин и провели над академиком свой “суд истории”
 
— Давай перейдем к делу! — распорядился Грозный. — Ты что же, хочешь обвинить нас в убийстве презренного холуя Сережки Зубарева?\
Напоминание о Зубареве вернуло Ячменева к реальной действительности.
 
— Да! — сказал он нетвердо. — Я должен заполнить протокол.
 
— Валяй! — разрешил Грозный. — Любят у вас бумаги. Грамотные все стали, умники, интеллигенты, критики. Гибнете в бумагах, лес переводите!
 
Сесть в царском обществе Ячменев не рискнул и приспособился писать стоя.
 
— Только все это зряшное дело... — отечески усмехнулся Иван Васильевич, — кто тебе поверит, что ты с нами разговаривал, это в ваш-то век науки и техники...
 
— Поверят! — сказал Ячменев. — Вы подпишете протокол, и экспертиза установит подлинность подписей. Извините, ваша фамилия? — он обратился сначала к даме.
 
— Романова Екатерина Алексеевна, Вторая, Великая! — отрекомендовалась царица. — В девичестве София-Августа-Фредерика Ангальт-Цербстская!
 
— Год рождения? — бестактно спросил следователь и тут же поправился: — Простите! Я хотел сказать, год смерти...
 
Екатерина вздохнула:
 
— 1796... Господи, сколько времени прошло... — и посчитала в уме довольно быстро, — сто семьдесят три года...
— Ваша профессия?
 
— Русская императрица! — удивилась вопросу Екатерина.
 
Ячменев постепенно смелел.
 
— Спасибо, ваше величество! — и обернулся к Грозному: — Можно вас побеспокоить?
 
— Пиши, пиши! — изрек царь-батюшка. — Иван Четвертый, по прозванию Грозный, профессия — великий государь.
 
Онегин заговорил не без иронии в голосе:
 
— Со мной посложнее, сударь. Я, в некотором роде, плод фантазии поэта... И профессия у меня... — он задумался и процитировал: — «Дожив без цели, без трудов до двадцати шести годов»... По-сегодняшнему, должно быть, тунеядец...
 
Екатерина захихикала, и Ячменев узнал смех, который испугал его в библиотеке.
 
— Теперь прошу рассказать мне: как и за что убили вы Сергея Ивановича Зубарева, академика, доктора школьных наук?
 
— Школьных наук! — Грозный презрительно фыркнул. — Мы, к примеру, в школах не учились, но прекрасно руководили!
 
— Зубарева мы судили! — спокойно разъяснил Онегин.
 
— Как — судили? — не понял Георгий Борисович.
 
— Успокойтесь, судили по вашим правилам! — продолжал Евгений. — Я был судьей, а монархи — народными заседателями!
 
— Что же вы инкриминировали Зубареву?
 
— Мы судили его, — сообщил Онегин, — за приспособленчество, беспринципность, карьеризм, за надругательство над литературой.
 
— И историей! — добавил Грозный.
...
— А теперь вернемся к главной теме. Вот вы говорили — карьеризм... Приспособленчество... Все это общие слова... Где конкретные доказательства?
 
Первым вспылил Онегин.
 
— Вы читали когда-нибудь, господин Ячменев, учебник литературы для восьмого класса, тот, где меня проходят? — и принялся запальчиво шпарить наизусть: — Я был оторван от национальной и народной почвы... Я вел типичную для золотой молодежи жизнь — балы, рестораны, прогулки по Невскому, посещение театров... Посещение театров — это, оказывается, порок! — В голосе Онегина зазвучали те специфические ноты, с какими в XIX веке вызывали па дуэль. — А темы домашних сочинений. «Почему Онегин недостоин Татьяны?» Это почему же, спрашивается, милостивый государь, я недостоин?
 
— Вы вполне достойны! — поспешно согласился Ячменев.
 
— А меня вообще забыли! — вмешалась Екатерина. — Из учебников, можно сказать, повыкидывали! А я, между прочим, завоевала для вас всесоюзную здравницу Крым.
 
Ячменев молчал. Ему нечего было возразить. С кресла величественно поднялся Иван Грозный, направился к книжному шкафу и достал из него книгу:
 
— Послушай, Ячменев, что Зубарев писал про меня всего двадцать лет назад.
 
Он отыскал нужное место и начал читать с выражением:
 
— «Иван Грозный был талантливый и умный человек. Он был хорошо образован, любил и умел писать, обладал тонким и острым умом».
 
Царь перелистал несколько страниц:
 
— «Опричнина представляла собой крупный политический сдвиг, учреждение прогрессивное, хотя и в сопровождении известных крайностей». Ну, без крайностей в нашей профессии не бывает! — добавил Грозный с ласковой улыбкой, которая четыреста лет назад заставляла всех трепетать. — А что недавно насочинял про меня этот мерзавец? Ты читал рукопись?
 
Ячменев кивнул.
 
— И тиран я, и маньяк, и убийца! — царь был явно обижен. — И хунвейбины мои, то есть опричники, отрицательное явление...
 
Ячменев посмотрел Грозному в лицо и несгибаемо заявил:
 
— Так ведь это правда!
...
— Ты должен понять государя, Ячменев! — поддержала коллегу Екатерина. — Твой Зубарев писал то одно, то прямо противоположное. Где его принципиальность историка?
 
— В этом я не могу с вами не согласиться, ваше величество! — вздохнул Ячменев. — Но нельзя же за это убивать!
 
— Надо! — кротко возразил Иван Четвертый. — Поверь моему богатому опыту. Ничто так не сплачивает вокруг тебя, как убийства! Уцелевшие очень тебя любят!
 
Ячменев захлебнулся от ярости:
 
— Вы... Вы... Вы бандит, ваше царское величество!
 
Екатерина и Онегин обмерли. Они знали, что Грозный не прощал оскорблений.
Но царь тепло улыбнулся смельчаку и сказал сочувственно:
 
— Испортили тебя, Ячменев. Посмел бы ты так разговаривать со мной раньше. Пораспускались вы... Авторитетов не признаете... Мнения собственные заимели...
 
— Положим, Зубарев собственных мнений не имел! — Ячменев не заметил, что говорит словами Антона.
 
— Имел! — хитро прищурился самодержец. — В глубине души он меня любил. Ему нравились мои методы. Он был сторонником крепкой руки. Он был искренен, когда меня восхвалял. А сейчас он меня предал... А предателей я не терплю! Как я вчера вспомнил про все это — горько мне стало. И я погорячился. — Он взглянул на Ячменева, как на обреченного, — и сейчас я тоже погорячусь!
 
А сколько сейчас таких деятелей, которые меняют свою позицию, как перчатки, в соответствии с “генеральной линией партии”, чья деятельность воплощает собой приспособленчество, беспринципность и карьеризм. И молодое поколение в таком духе воспитывают. 
 
Не говоря уже о том, что со времени написания книги бюрократический аппарат управления образованием разросся до неприличия, а учителя в свободное от непосредственной работы время должны заполнять кучу бумаг и отчётов.
Вот какие мысли возникли у меня после сообщения о смерти Эльдара Рязанова.